II. Наша детская дружба – «Вальтерле и Люцеле»

Оба мальчика, Вальтер и Люц, принадлежали к кругу наших друзей и также, как и мы, дети семьи Карлебах, сначала посещали еврейскую школу при альтонской общине — может быть потому, что она находилась совсем рядом, на той же стороне улицы. После своего перехода в Кристиановскую гимназию они не утратили связь с еврейской школой. Братья всегда принимали участие в школьных праздниках: черноволосый Вальтер со своей скрипкой и белокурый, голубоглазый флейтист Людвиг – все называли его Люц.

Eщё в 1935 году оба Лихтгейма участвовали в школьном спектакле, поставленном в честь празднования хануки. Oни исполняли роль “2-х братьев» в пьесе «Мориа», написанной учителем Филиппом Модделем. Гора Мориа — символ великолепия и одновременно символ горя.

Вальтер участвовал и в других детских спектаклях на школьных вечерах, которые проводились для родителей и учеников. В инсценировке песенки о затерявшейся среди цветов Мари — «Мари на лужайке» — он был скрипачом. Луг имитировала дивной красоты кулиса с цветами. А гуляющую по лугу Мари изображала Номи Карлебах, нежное четырёхлетнее создание в зелёном, украшенном цветами платьеце. Госпожа реббецен Лотта Карлебах – мать девочки — «одалживала» её для школьных праздников. Скрипка Вальтера, сопровождавшая маленький детский хор, звучала едва слышно в первой грустной части – пропаже — и ликовала в финале: «Я нашел её, нашёл средь травы …».

Мари на лужайке

Иоханес Троян 1837-1915
Мелодия – Карл Хейс

Ещё мы ставили спектакль с библейским сюжетом. Это был театр теней. Вальтер, которому тогда было примерно 13 лет, исполнял роль Иосифа, а я — будучи моложе его на 3 года и гораздо мельче на вид – роль его младшего брата Беньямина. Пока я играла свою роль за простыней всё шло отлично, но когда Иосиф, то есть Вальтерле, воскликнул: «Явись сердцу моему, мой Беньямин…», я так перепугалась, что на ходу упала между простынями и сценой.

Можно ли говорить о какой-либо общечеловеческой или исторической ценности этих маленькиех зарисовок и воспоминаний?

Они свидетельствуют о том, как детские невинность и непосредственность, творческая созидательность юности, внезапно, без всякого на то повода — без малейшего проступка со стороны еврейских детей, школы и общины — была предена изощрённой жестокости.